r/Badfaketexts • u/Quiet-Let4148 • 17d ago
Перпендикулярные параллели треугольного восьмигранника повседневности. Том 1. Главная глава. Выступление участников серпентария. Замес под занавес.
Выделения.
Который год уже шёл странный старинный 2012 год.
Даже не шёл, так, низко летел, подметая уставшие мостовые грязными от тревожных мыслей перьями сломленных крыльев.
А перья — те, что некогда сияли,
Теперь в пыли, в тревогах и в тоске;
Они дороги подметают,
Как будто плачут о былой мечте.
Не буду пытаться объяснить тебе, о чрезвычайно озабоченный своей жизнью, ленивый обыватель интернетовской помойки, как этот год был наполнен смыслом и треволнениями для меня. Попытаюсь описать лишь один момент, который имел место под занавес странного 2012 года.
Ты, погружённый в суеты мгновенья,
В сетях пустых блуждая день за днём,
Не ведаешь тревог и откровений,
Что душу жгли мне пламенным огнём.
В тот странный год всем основным, но не второстепенным антигероям, было по 36 лет. Все они были давно знакомы друг с другом. Но познание продолжалось, и таило в себе сонмы предательств, глупостей и ошибок. Это было потом, а сейчас всё медленно ползло к очередной дикой поездке, в узком кругу.
Но миг я один опишу, едва заметный,
Под занавес тех смутных, странных дней:
Среди друзей, но всё же неприметных,
Средь лиц знакомых, но чужих людей.
Давно друг друга знали, но не ведали,
Что в этом знание — горе и обман,
Что впереди — ошибки и предательства,
Что каждый шаг — как новый, злой капкан.
Балаам (прорицатель из Месопотамии, которого призвали проклясть израильтян, но он облажался), был росту ниже среднего верблюда, коренаст, с короткой бычьей шеей, что ярко говорило о его чресле. Имея в архиве множество смертельных артефактов из прошлого и будущего Луны, он смело ими злоупотреблял. Слыл крайне ненадёжным человеком, для которого обычные человеческие взаимоотношения были недоступны. Балаам не держал слова своего в руках, поэтому, не понимал его вес. Обещал он знатно и много, ибо обещать не запрещено. Но делал мало и плохо. И много. Плохо делал он хорошо.
Был Балаам, прорицатель из Месопотамии,
Ростом ниже верблюда, крепок, коренаст;
Шея бычья, короткая, как в старой трагедии,
О чресле его кричала без прикрас.
В архиве — артефакты, смертоносные, странные,
Из прошлого и будущего самой Луны;
Он ими злоупотреблял без меры и раскаянья,
Не ведая ни страха, ни вины.
Обитал он в северной столице России, на берегу Невы реки его часто видели выпившим. Выпившим всё, что было на чужих столах трактиров и рестораций. Обладая чрезмерной, по версии орнитологов и гидрофилов, страстью к самоконтролю, Балаам почти не пьянел. Как ему казалось. Сменив в хаотичном порядке несовместимые с психикой здорового армянского грека ряд профессий - он был и бригадиром двора изложниц, и лакировщиком глобусов - он напрочь утратил уважение. Он не уважал никого, нигде и никогда. И в этом он преуспел. В плохом он преуспел хорошо.
Игова был антиростом, антивесом, антипузом и антизумом Балаама. Неся свой крест, аппетит и чемодан, получив увечья своему самомнению в армии, Игова принял одно решение, навсегда изменившее его карикатурный облик и усложнило продовольственную ситуацию в целом горном регионе империи. Игова, на примере своего командира по столовой, осознал важный (по его уровню развития) факт - чем толще человек, тем он могущественнее! Тем он важнее, заметнее, сильнее, увереннее, смелее (тут бы я поставил три воприцательных знака и один положительный) и лучше. И тут же приступил к набору белого мяса (так называют сало негры Челябинска). В чём так же преуспел, как Балаам в неуважении. В глупом он преуспел умно.
Артист погребального дела ,регулировщик хвостового хозяйства, сушильщик дощечек- вот три фабрики, которые Игова смог обчистить в первые два дня работы.
Игова был антиростом, антивесом, антипузом,
Антизумом — противник Балаама во всём;
Носил он крест, и аппетит, и чемодан с грузом,
А самомненье было разбито в бою огнём.
Малх обладал одним любопытным умением- быть в долгах. Эта же проблема продолжает пагубно влиять и на Аарона.
Начав злоупотреблять алкоголем и слабительным одновременно (ему ради шутки сказали пацаны с мусорной свалки), Малх страдал от обезвоживания и обесчеловечивания. Слабительное начинало действовать сразу после пятого стакана водки, что приводило к дефекации и деградации мышц всех сфинктеров.
Однажды, когда Малху исполнЯлось 12-13-14 лет, девушка с соседней мусорки пообещала ему страстный процесс совокупления. Малх надел парадный мундир прадеда, без подгонки, побрил лобок, нарисовал летальное красное пятно ака индус, выпил только три стакана водки (четвёртый он собирался раздавить с будущей любовью всей его прошлой жизни), и отправился испытать самые невероятные ощущения в своей жизни. На девятнадцатый день поисков, изрядно исхудав и полностью протрезвев, Малх начал подозревать что его обманули. И он страстно возненавидел женщин, и поклялся на крови, тёкшей из разбитой Табримоном головы, сохранить себя в девственной чистоте до исполнения 20 лет. Что с успехом преодолел и потерял невинность в два раза позже, в 45 лет. При чём сам.
Мойщик мокрых отходов, вивщик колец и спиногрыз -нигде Малх так не преуспел, как в знакомстве с прекрасным полом. Только в знакомстве. Дальше ему было не интересно, он берёг себя.
Клялся хранить себя в чистоте, не касаясь ни ласки, ни грёз,
До двадцати лет — и сдержал клятву, как странный герой.
Невинность потерял он в два раза позже, в сорок пять, всерьёз,
Причём, как ни странно, сам — без женщин, без помощи чужой!
Пятый персонаж этой трагитрагедии, не принимавший непосредственного участия в поездке, так, а может и иначе, заслуживает упоминания. Личность его столь масштабна, сколь и ничтожна. Табримон, собственной персоной, нагло вошёл в жизни многих людей. С самого позднего детства он знал, что хочет стать дипломатом. В то время, когда мальчики и девочки увлеченно рассмтривали друг другу пиписьки , Табримон играл на скрипке, колёсной арфе и глюкофоне. Потом, в своём одностраничном мемуаре о первых тридцати семи годах и восемнадцати месяцах жизни, Табримон сто двадцать тридцать раз проклял глюкофон и спиртометр (из-за последнего самолёты часто улетали без Табримона, да и машины конфисковывались из-за того же спиртометра), ибо именно на них он возложил вину на пропущенные и упущенные отношения с людьми другого пола. Ну с теми, что носили платья, хотя не все, что давали Табримону, носили платья. Чаще это были люди в брюках.
Личность —
масштабна,
как небоскрёб,
и ничтожна,
как пылинка в углу.
Табримон!
Собственной персоной!
Нагло вошёл
в жизни людей,
как в трамвай в час пик —
без билета,
без извинений,
но с видом знатока.
С самого позднего детства
он знал:
будет дипломатом!
Пока мальчишки и девчонки
друг другу
всякое показывали —
он
скрипку терзал,
колёсную арфу мучил,
глюкофон выжимал
до последней ноты,
будто из инструмента
правду вытягивал.
А потом —
в мемуаре на одну страницу,
где уместились
тридцать семь лет
и ещё восемнадцать месяцев, —
он сто двадцать тридцать раз
проклял глюкофон
и спиртометр!
Да-да,
именно спиртометр —
главный враг его судьбы!
Из‑за него
самолёты улетали
без Табримона —
хлоп! —
и след простыл.
На них, на эти два предмета,
он свалил
все упущенные отношения —
с теми, кто платья носил,
и с теми, кто не носил.
Чаще, правда,
встречались люди в брюках —
и дары их, хоть и редкие,
он принимал,
как дипломатический протокол:
с серьёзным лицом,
но без понимания смысла.
Так и шёл он —
между мечтой о дипломатии
и проклятиями в адрес инструментов,
между нотами и промилле,
между «хочу быть важным»
и «почему меня не берут в самолёт».
Вот он, Табримон —
герой одной страницы,
проклявший всё,
кроме собственной цели.
За автора, об авторе, расскажут герои его романа. Их слова будут иметь никакой вес в повествовании, но я, ставя себя без малейшего сомнения, в один ряд с таким мужчинами как Цезарь,Салават Юлаев , Брежнев и Утёсов, Брюс Ли и Автандил Калашников, позволю им высказаться. Только на китайском .
За автора! Об авторе!
Пусть расскажут герои романа —
их слова
не будут иметь
ни малейшего веса
в повествовании!
Ни грамма!
Ни буквы!
Но — я!
Я ставлю себя,
без тени сомнения,
в один ряд
с такими мужчинами,
как Цезарь!
Салават Юлаев!
Брежнев!
Утёсов!
Брюс Ли!
И — Автандил Калашников!
Да!
В один ряд!
Плечом к плечу!
В летописи эпох!
И потому — позволю им высказаться!
Дам слово!
Широко!
Великодушно!
Только…
на китайском!
Пусть кричат!
Пусть шепчут!
Пусть декламируют!
На языке,
где каждый иероглиф —
как удар молота,
как шаг армии,
как ветер над Великой стеной!
